"Есть ещё время сохранить лицо. Потом придётся сохранять другие части тела."(с)
текст больше, чем планировался, поэтому будет в отдельном посте.
(и потому что я люблю его больше остальных, ну, так получилось)
Ацуши, Чуя, Дазай, Мори, сомнительная medic!ау, мистика, драма, возможно ужасы, возможно оос, сеттинг на фразу "сон разума порождает чудовищ"Ацуши, Чуя, Дазай, Мори, сомнительная medic!ау, мистика, драма, возможно ужасы, возможно оос, сеттинг на фразу "сон разума порождает чудовищ"
«Помнить — это лучшее, что мы можем» — слова выбиты над входом в больницу, но едва ли кому-то из пациентов доводилось прочитать эти строки; написаны они для врачей, новой и более практичной клятвой вместо устаревшего «не навреди».
Ацуши не полагается на свою память, поэтому записывает: в 600 палате живет Акутагава Рюноске, он работал почтальоном, а потом его пес выплеснулся на ткань реальности черной тушью и пожрал все, до чего смог дотянуться, Акутагава назвал его Расемон и смеялся в голос, скармливая ему письма, пока его не забрали; в 601 по ночам плачет Изуми Кёка — кукла, которую она все время носила с собой, однажды ожила и перерезала ее мачехе горло; Акико Ёсано из 603 работала вместе с ними — а один раз дотронулась до больного, и у того из легких полезли желтые бабочки, много-много-много желтых бабочек, и она улыбалась, когда ее готовили к операции, и до последнего не отводила взгляд.
У Ацуши полон блокнот чужих историй — и блокнот тоже чужой, оставленный кем-то в ординаторской еще до того, как он сам появился на пороге клиники.
Доктор Мори советует «выбери себе заранее палату, пока еще можешь: я вот возьму себе 612 — из ее окон открывается отличный вид на море»; это шутка — у врачей в принципе странный юмор, у врачей, работающих здесь, юмор черный, пропахший антисептиками и кровью, Чуя хохочет и болтает ногами в воздухе, Дазай рвется прибить на какой-нибудь двери табличку со своим именем, Ацуши пока так не умеет — смеяться над собственным грядущим сумасшествием — но обещает научиться.
А пока он записывает — никому не нужную исповедь никому не нужных людей: в 504 мурлыкает себе под нос Марк Твен — соседи услышали звуки выстрелов, а следом и в них появилось по паре отверстий; в 513 Эдгар По сидит, уставившись в стену, он однажды сказал «они попадают в книгу», и книга его открыла в себе бездонную зубастую пасть; из 506 порой можно услышать тихие всхлипы — Луиза Олкотт создала себе бога и поклонялась ему, а потом деревянный идол столкнул ее с крыши, ей никто не верил, пока за ней не полетели еще несколько человек.
Дазай смотрит в его записи и треплет его по голове, больно зажимая пряди между пальцев, поясняя «был здесь один такой до тебя»; на вопрос «что с ним стало?» старший товарищ ухмыляется так, что ответ становится очевидным. Дазай уточняет «не пиши про меня», и Ацуши не решается спросить почему.
Чуя наливает ему вина, не обращая внимания на робкие протесты, белый халат его весь в застарелых пятнах крови, сигареты закончились пару дней назад, а без них он быстро становится очень нервным; Ацуши ему первому рассказывает, что присмотрел себе палату в уголке шестого этажа — там нет окон в стенах, зато есть маленькое на потолке: можно лежать на полу и любоваться небом — синим, как сапфиры, не прикрытым завесой облаков; Чуя обещает принести ему подушку — и они вместе смеются, а новенькая медсестричка глядит на них с недоумением.
Чуя предупреждает «не привязывайся к вещам», и Ацуши выкидывает в окно плюшевого тигра, подаренного Дазаем в честь первой проведенной самостоятельно операции, потому что ему кажется, что в свете луны тот двигает желтыми глазами; позже, правда, раскаивается, и долго ходит по побережью в поисках — не зная, что игрушку подбирает Мори и прячет к себе в шкафчик — до лучших или до худших времен.
Чуя говорит «ну хватит ныть как плакальщица» и прицельно швыряется свернутыми перчатками, Дазай тратит на себя сотни упаковок бинтов и пытается повеситься на стетоскопе, Мори протирает старые граммофонные пластинки так, будто ему еще есть на чем их слушать, у новенькой — Люси, вспоминает Ацуши — перестают дрожать руки и взгляд становится острым, как скальпели под стеклом.
Так продолжается до лета — летом безумие достигает апогея, вливается в распахнутые окна с запахом водорослей и западным ветром; Ацуши готов к нему и не плачет — но воет, уткнувшись лбом в острые колени: вещи не всегда оказываются вещами, то, к чему ты готов, может зайти сзади и похлопать тебя по плечу.
Накахара Чуя был им коллегой, другом, наставником, а потом его напарник Дазай Осаму достал пистолет и поднялся в кабинет главврача, и зрачки у него были полны вязкой чернотой, вытекающей из глазниц, оставляющей чернильные следы на деревянном полу — и сам он никогда не был человеком, только чудовищем, порожденным измученным разумом, и он исчез, когда игла в руках Мори мягко вошла в висок, прикрытый рыжими волосами, усмехнулся жутко и осел расплавленной смолой; Ацуши оставляет последний листок бумаги белым, потому что у него не хватит сил ни написать, ни когда-нибудь об этом забыть; но он покупает новый блокнот и оставляет в ординаторской — может быть, у кого-то после хватит смелости это сделать для них.
Может быть, у кого-то после хватит смелости сделать это для него.
Чуя улыбается и смотрит на него глазами, как безоблачное июльское небо, — синими и пустыми.
(и потому что я люблю его больше остальных, ну, так получилось)
Ацуши, Чуя, Дазай, Мори, сомнительная medic!ау, мистика, драма, возможно ужасы, возможно оос, сеттинг на фразу "сон разума порождает чудовищ"Ацуши, Чуя, Дазай, Мори, сомнительная medic!ау, мистика, драма, возможно ужасы, возможно оос, сеттинг на фразу "сон разума порождает чудовищ"
«Помнить — это лучшее, что мы можем» — слова выбиты над входом в больницу, но едва ли кому-то из пациентов доводилось прочитать эти строки; написаны они для врачей, новой и более практичной клятвой вместо устаревшего «не навреди».
Ацуши не полагается на свою память, поэтому записывает: в 600 палате живет Акутагава Рюноске, он работал почтальоном, а потом его пес выплеснулся на ткань реальности черной тушью и пожрал все, до чего смог дотянуться, Акутагава назвал его Расемон и смеялся в голос, скармливая ему письма, пока его не забрали; в 601 по ночам плачет Изуми Кёка — кукла, которую она все время носила с собой, однажды ожила и перерезала ее мачехе горло; Акико Ёсано из 603 работала вместе с ними — а один раз дотронулась до больного, и у того из легких полезли желтые бабочки, много-много-много желтых бабочек, и она улыбалась, когда ее готовили к операции, и до последнего не отводила взгляд.
У Ацуши полон блокнот чужих историй — и блокнот тоже чужой, оставленный кем-то в ординаторской еще до того, как он сам появился на пороге клиники.
Доктор Мори советует «выбери себе заранее палату, пока еще можешь: я вот возьму себе 612 — из ее окон открывается отличный вид на море»; это шутка — у врачей в принципе странный юмор, у врачей, работающих здесь, юмор черный, пропахший антисептиками и кровью, Чуя хохочет и болтает ногами в воздухе, Дазай рвется прибить на какой-нибудь двери табличку со своим именем, Ацуши пока так не умеет — смеяться над собственным грядущим сумасшествием — но обещает научиться.
А пока он записывает — никому не нужную исповедь никому не нужных людей: в 504 мурлыкает себе под нос Марк Твен — соседи услышали звуки выстрелов, а следом и в них появилось по паре отверстий; в 513 Эдгар По сидит, уставившись в стену, он однажды сказал «они попадают в книгу», и книга его открыла в себе бездонную зубастую пасть; из 506 порой можно услышать тихие всхлипы — Луиза Олкотт создала себе бога и поклонялась ему, а потом деревянный идол столкнул ее с крыши, ей никто не верил, пока за ней не полетели еще несколько человек.
Дазай смотрит в его записи и треплет его по голове, больно зажимая пряди между пальцев, поясняя «был здесь один такой до тебя»; на вопрос «что с ним стало?» старший товарищ ухмыляется так, что ответ становится очевидным. Дазай уточняет «не пиши про меня», и Ацуши не решается спросить почему.
Чуя наливает ему вина, не обращая внимания на робкие протесты, белый халат его весь в застарелых пятнах крови, сигареты закончились пару дней назад, а без них он быстро становится очень нервным; Ацуши ему первому рассказывает, что присмотрел себе палату в уголке шестого этажа — там нет окон в стенах, зато есть маленькое на потолке: можно лежать на полу и любоваться небом — синим, как сапфиры, не прикрытым завесой облаков; Чуя обещает принести ему подушку — и они вместе смеются, а новенькая медсестричка глядит на них с недоумением.
Чуя предупреждает «не привязывайся к вещам», и Ацуши выкидывает в окно плюшевого тигра, подаренного Дазаем в честь первой проведенной самостоятельно операции, потому что ему кажется, что в свете луны тот двигает желтыми глазами; позже, правда, раскаивается, и долго ходит по побережью в поисках — не зная, что игрушку подбирает Мори и прячет к себе в шкафчик — до лучших или до худших времен.
Чуя говорит «ну хватит ныть как плакальщица» и прицельно швыряется свернутыми перчатками, Дазай тратит на себя сотни упаковок бинтов и пытается повеситься на стетоскопе, Мори протирает старые граммофонные пластинки так, будто ему еще есть на чем их слушать, у новенькой — Люси, вспоминает Ацуши — перестают дрожать руки и взгляд становится острым, как скальпели под стеклом.
Так продолжается до лета — летом безумие достигает апогея, вливается в распахнутые окна с запахом водорослей и западным ветром; Ацуши готов к нему и не плачет — но воет, уткнувшись лбом в острые колени: вещи не всегда оказываются вещами, то, к чему ты готов, может зайти сзади и похлопать тебя по плечу.
Накахара Чуя был им коллегой, другом, наставником, а потом его напарник Дазай Осаму достал пистолет и поднялся в кабинет главврача, и зрачки у него были полны вязкой чернотой, вытекающей из глазниц, оставляющей чернильные следы на деревянном полу — и сам он никогда не был человеком, только чудовищем, порожденным измученным разумом, и он исчез, когда игла в руках Мори мягко вошла в висок, прикрытый рыжими волосами, усмехнулся жутко и осел расплавленной смолой; Ацуши оставляет последний листок бумаги белым, потому что у него не хватит сил ни написать, ни когда-нибудь об этом забыть; но он покупает новый блокнот и оставляет в ординаторской — может быть, у кого-то после хватит смелости это сделать для них.
Может быть, у кого-то после хватит смелости сделать это для него.
Чуя улыбается и смотрит на него глазами, как безоблачное июльское небо, — синими и пустыми.
@темы: творчество Ло, bsd