"Есть ещё время сохранить лицо. Потом придётся сохранять другие части тела."(с)
(здесь будут те, что поменьше)
Чуя|Коё, некоторые другие персонажи, кроссовер с xxxHOLIC, драма(?)Чуя|Коё, некоторые другие персонажи, кроссовер с xxxHOLIC, драма(?)
Магазин — и его владелец — никогда не берет больше, чем ты можешь дать, никогда не берет меньше, чем действительно стоит твое желание; сестрица Коё объясняет это, когда они разбирают ящики в дальнем помещении, когда Чуя вытаскивает из-под груды коробок пылающее перо и замирает, глядя на него в восхищении.
Перо феникса может исцелять — в декабре его забирает мужчина для смертельно больной дочери, оставляя взамен обручальное кольцо, в январе блеском золота оказывается заворожен колдун со склонов Акаги и наполняет каменные чаши в саду снегом, что не тает в его ладонях, в феврале за глоток холодной воды белоголовый старик насыпает у порога китовых костей, в марте светлоголовый мальчик берет их, чтобы засеять поле, отдавая в качестве платы семечко в холщовом мешочке и черно-белую фотографию.
В апреле расцветает сакура, выросшая из этого семечка, и Коё Озаки целует его в лоб и растворяется в ночи.
Магазин не меняется, даже если владелец его теперь другой: Кёка и Кью играют в догонялки в узких темных коридорах, Дазай все еще приносит только неприятности и — иногда — неплохое вино, узорчатые кимоно становятся Чуе впору — и к лицу тоже, а ценой остается то равноценное, что ты можешь отдать; ему нечем заплатить за свое желание, поэтому оно останется неисполненным.
Но порой, когда сакура в саду укрывает маленький прудик бледно-розовыми лепестками так плотно, что даже полная луна не может увидеть в нем свое отражение, ему снятся алые губы сестрицы, мягко обхватывающие гладкое дерево мундштука.
По, Дазай, Рампо, агентство; немного ретеллинг старого анекдота; на ключ "читать лекцию на специфичную тему"По, Дазай, Рампо, агентство; немного ретеллинг старого анекдота; на ключ "читать лекцию на специфичную тему"
По не был уверен в том, что идея была отличной. Он даже сомневался в том, что ее стоило назвать хорошей. Точнее, если бы его попросили описать эту затею, он бы использовал слова «кошмарная», «невозможная» и «можно-я-не-буду-это-делать».
Энтузиазм Дазая, разумеется, все это поколебать не могло.
— Ты сильный, По-кун!
— Я сильный, — обреченно согласился По. Врач наблюдала за происходящим со странной ухмылкой, Ацуши смотрел на него сочувственно, но против Дазая никто не шел. Помощи ждать было неоткуда.
— Ты матерый!
— Я матерый, — протянул писатель, еще больше сгорбившись в кресле. Мысль выпрыгнуть в окно прямо сейчас переставала казаться такой уж глупой.
— Ты даже не знаешь, что значит сдаваться! — нарезающий круги вокруг него подобно кочету Дазай споткнулся о низенький столик и едва не упал, но радостное выражение его лица осталось на месте.
— Зато я знаю, что прилагательное «матерый» неуместно в данном контексте, — тихо огрызнулся По. Никогда в жизни он не жалел так о том, что не мог запихнуть конкретно этого сотрудника агентства в книгу.
Рампо вернулся из магазина крайне вовремя — бросил пакет с едой на стол, повис на спинке кресла (Дазай вовремя закрыл рот и сделал вид, что ничего тут только что не происходило), радостно защебетал что-то про раздражающих полицейских, и слишком яркое солнце, и что в газетах написали про новый кондитерский магазин, что открывается на другом конце Йокогамы, и не сходит ли По-кун с ним, потому что Фукузава-сан запретил уходить одному… По честно хотел отказаться — после выматывающего общения с Дазаем ему хотелось вернуться домой, обнять Карла и просидеть там до конца дня, вместе с чашкой кофе и ноутбуком, но…
— Ставлю на пять минут, — пробормотала якобы себе под нос Ёсано.
— Не больше двух, — со вздохом отозвался Куникида.
То, что получасовая лекция «как говорить "нет" Рампо-сану» закончится полным провалом, им было ясно с самого начала.
Чуя|Дазай, ангст, драма, Дазай|Ода, селфхарм, закадровая смерть персонажа, на ключ "счастливая рубашка".Чуя|Дазай, ангст, драма, Дазай|Ода, селфхарм, закадровая смерть персонажа, на ключ "счастливая рубашка".
— Это моя счастливая рубашка, — говорит Дазай и старается улыбнуться, — я хотел бы в ней родиться.
Попытка не засчитывается: Чуя смотрит на темно-красное пятно на полосатой ткани, не находя слов, чтобы возразить: против этого абсурдного заявления — рубашка не его и определенно не счастливая, против нахождения Дазая Осаму — беглеца и предателя — в своей квартире. Согласно инструкции, Чуя сейчас должен пробить ему череп, а после перевернуть на спину и выстрелить в грудь — трижды.
У Чуи очень плохо с инструкциями, когда дело касается его партнера.
Глаза у Дазая больные, безумные, отчаянные; Чуя впервые за все время, проведенное вместе, улавливает в них что-то, кроме равнодушия, прикрытого пленкой раздражения или веселья, и это — как будто небо свалилось на землю, и оказалось, что луна на нем — нарисованная; Чуе хочется потрясти этого странного, незнакомого человека за плечи и спросить «какого черта?».
Или «ты думаешь, что можешь свалить из мафии, а потом заявиться ко мне домой, как ни в чем не бывало?»
Или, может быть, простого «выметайся» будет достаточно.
— Прости, — взгляд у Дазая — как у брошенного пса, и это могло бы быть смешно, учитывая его нелюбовь к собакам, но Чуе почти что страшно: что должно было случиться с Дазаем, с ублюдком Дазаем, с одинаковой легкостью вырезающим своим врагам сердца и вскрывающим себе вены, чтобы он извинился, — я знал, что у тебя есть… — он осекается, не закончив предложения, и опускает голову, возвращаясь к своему занятию, будто забыл, что хотел сказать, будто вообще забыл о присутствии напарника.
Он мог бы и на самом деле забыть — на полу валяются баночки, горсть таблеток лежит на столе рядом со стаканом воды — с большего обеззараживающие и анальгетики, что неплохо, учитывая то, что Дазай делает; в этот раз это больше чем саморазрушение, практически священнодействие, и Чуя не решается его остановить, пусть даже в горле его стоит ком из отвращения и чего-то еще, злого и горького, заставляющего сжимать кулаки так, что — если бы не перчатки — на ладонях бы остались алеющие полукружья ногтей.
Бинты змеями лежат вокруг, свиваются в клубки около торшера и ножек стола; Дазай неловко поджимает босые ноги — ему наверняка холодно, пусть даже сейчас он этого не замечает, руки у него — в старых, бугристых рубцах и свежей крови, стальная игла в пальцах дрожит. Будь Чуя чуть более милосердным, он спустил бы ему в лоб всю обойму — трех пуль Дазаю мало, пусть будет шесть — по две за каждый год существования Черного Дуэта; будь Чуя чуть более жестоким, он отобрал бы у него острое, обработал бы раны, привязал бы на ночь к кровати, чтобы больше тот не сумел себе навредить, а потом уже решал, как поступить дальше.
Он разворачивается на пятках и уходит — поблизости есть пара приличных баров, где можно перекантоваться до рассвета — чтобы позволить себе слабую надежду на то, что когда под утро он вернется домой, там никого не будет — разве что пара забытых бинтов под креслом и стоящий в воздухе запах крови.
Чтобы не видеть, как Дазай — больше не его напарник, больше не главарь мафии, просто Дазай Осаму, без прошлого и без будущего — пытается прочной хирургической нитью пришить чужую рубашку к своей коже.
Чуя|Коё, некоторые другие персонажи, кроссовер с xxxHOLIC, драма(?)Чуя|Коё, некоторые другие персонажи, кроссовер с xxxHOLIC, драма(?)
Магазин — и его владелец — никогда не берет больше, чем ты можешь дать, никогда не берет меньше, чем действительно стоит твое желание; сестрица Коё объясняет это, когда они разбирают ящики в дальнем помещении, когда Чуя вытаскивает из-под груды коробок пылающее перо и замирает, глядя на него в восхищении.
Перо феникса может исцелять — в декабре его забирает мужчина для смертельно больной дочери, оставляя взамен обручальное кольцо, в январе блеском золота оказывается заворожен колдун со склонов Акаги и наполняет каменные чаши в саду снегом, что не тает в его ладонях, в феврале за глоток холодной воды белоголовый старик насыпает у порога китовых костей, в марте светлоголовый мальчик берет их, чтобы засеять поле, отдавая в качестве платы семечко в холщовом мешочке и черно-белую фотографию.
В апреле расцветает сакура, выросшая из этого семечка, и Коё Озаки целует его в лоб и растворяется в ночи.
Магазин не меняется, даже если владелец его теперь другой: Кёка и Кью играют в догонялки в узких темных коридорах, Дазай все еще приносит только неприятности и — иногда — неплохое вино, узорчатые кимоно становятся Чуе впору — и к лицу тоже, а ценой остается то равноценное, что ты можешь отдать; ему нечем заплатить за свое желание, поэтому оно останется неисполненным.
Но порой, когда сакура в саду укрывает маленький прудик бледно-розовыми лепестками так плотно, что даже полная луна не может увидеть в нем свое отражение, ему снятся алые губы сестрицы, мягко обхватывающие гладкое дерево мундштука.
По, Дазай, Рампо, агентство; немного ретеллинг старого анекдота; на ключ "читать лекцию на специфичную тему"По, Дазай, Рампо, агентство; немного ретеллинг старого анекдота; на ключ "читать лекцию на специфичную тему"
По не был уверен в том, что идея была отличной. Он даже сомневался в том, что ее стоило назвать хорошей. Точнее, если бы его попросили описать эту затею, он бы использовал слова «кошмарная», «невозможная» и «можно-я-не-буду-это-делать».
Энтузиазм Дазая, разумеется, все это поколебать не могло.
— Ты сильный, По-кун!
— Я сильный, — обреченно согласился По. Врач наблюдала за происходящим со странной ухмылкой, Ацуши смотрел на него сочувственно, но против Дазая никто не шел. Помощи ждать было неоткуда.
— Ты матерый!
— Я матерый, — протянул писатель, еще больше сгорбившись в кресле. Мысль выпрыгнуть в окно прямо сейчас переставала казаться такой уж глупой.
— Ты даже не знаешь, что значит сдаваться! — нарезающий круги вокруг него подобно кочету Дазай споткнулся о низенький столик и едва не упал, но радостное выражение его лица осталось на месте.
— Зато я знаю, что прилагательное «матерый» неуместно в данном контексте, — тихо огрызнулся По. Никогда в жизни он не жалел так о том, что не мог запихнуть конкретно этого сотрудника агентства в книгу.
Рампо вернулся из магазина крайне вовремя — бросил пакет с едой на стол, повис на спинке кресла (Дазай вовремя закрыл рот и сделал вид, что ничего тут только что не происходило), радостно защебетал что-то про раздражающих полицейских, и слишком яркое солнце, и что в газетах написали про новый кондитерский магазин, что открывается на другом конце Йокогамы, и не сходит ли По-кун с ним, потому что Фукузава-сан запретил уходить одному… По честно хотел отказаться — после выматывающего общения с Дазаем ему хотелось вернуться домой, обнять Карла и просидеть там до конца дня, вместе с чашкой кофе и ноутбуком, но…
— Ставлю на пять минут, — пробормотала якобы себе под нос Ёсано.
— Не больше двух, — со вздохом отозвался Куникида.
То, что получасовая лекция «как говорить "нет" Рампо-сану» закончится полным провалом, им было ясно с самого начала.
Чуя|Дазай, ангст, драма, Дазай|Ода, селфхарм, закадровая смерть персонажа, на ключ "счастливая рубашка".Чуя|Дазай, ангст, драма, Дазай|Ода, селфхарм, закадровая смерть персонажа, на ключ "счастливая рубашка".
— Это моя счастливая рубашка, — говорит Дазай и старается улыбнуться, — я хотел бы в ней родиться.
Попытка не засчитывается: Чуя смотрит на темно-красное пятно на полосатой ткани, не находя слов, чтобы возразить: против этого абсурдного заявления — рубашка не его и определенно не счастливая, против нахождения Дазая Осаму — беглеца и предателя — в своей квартире. Согласно инструкции, Чуя сейчас должен пробить ему череп, а после перевернуть на спину и выстрелить в грудь — трижды.
У Чуи очень плохо с инструкциями, когда дело касается его партнера.
Глаза у Дазая больные, безумные, отчаянные; Чуя впервые за все время, проведенное вместе, улавливает в них что-то, кроме равнодушия, прикрытого пленкой раздражения или веселья, и это — как будто небо свалилось на землю, и оказалось, что луна на нем — нарисованная; Чуе хочется потрясти этого странного, незнакомого человека за плечи и спросить «какого черта?».
Или «ты думаешь, что можешь свалить из мафии, а потом заявиться ко мне домой, как ни в чем не бывало?»
Или, может быть, простого «выметайся» будет достаточно.
— Прости, — взгляд у Дазая — как у брошенного пса, и это могло бы быть смешно, учитывая его нелюбовь к собакам, но Чуе почти что страшно: что должно было случиться с Дазаем, с ублюдком Дазаем, с одинаковой легкостью вырезающим своим врагам сердца и вскрывающим себе вены, чтобы он извинился, — я знал, что у тебя есть… — он осекается, не закончив предложения, и опускает голову, возвращаясь к своему занятию, будто забыл, что хотел сказать, будто вообще забыл о присутствии напарника.
Он мог бы и на самом деле забыть — на полу валяются баночки, горсть таблеток лежит на столе рядом со стаканом воды — с большего обеззараживающие и анальгетики, что неплохо, учитывая то, что Дазай делает; в этот раз это больше чем саморазрушение, практически священнодействие, и Чуя не решается его остановить, пусть даже в горле его стоит ком из отвращения и чего-то еще, злого и горького, заставляющего сжимать кулаки так, что — если бы не перчатки — на ладонях бы остались алеющие полукружья ногтей.
Бинты змеями лежат вокруг, свиваются в клубки около торшера и ножек стола; Дазай неловко поджимает босые ноги — ему наверняка холодно, пусть даже сейчас он этого не замечает, руки у него — в старых, бугристых рубцах и свежей крови, стальная игла в пальцах дрожит. Будь Чуя чуть более милосердным, он спустил бы ему в лоб всю обойму — трех пуль Дазаю мало, пусть будет шесть — по две за каждый год существования Черного Дуэта; будь Чуя чуть более жестоким, он отобрал бы у него острое, обработал бы раны, привязал бы на ночь к кровати, чтобы больше тот не сумел себе навредить, а потом уже решал, как поступить дальше.
Он разворачивается на пятках и уходит — поблизости есть пара приличных баров, где можно перекантоваться до рассвета — чтобы позволить себе слабую надежду на то, что когда под утро он вернется домой, там никого не будет — разве что пара забытых бинтов под креслом и стоящий в воздухе запах крови.
Чтобы не видеть, как Дазай — больше не его напарник, больше не главарь мафии, просто Дазай Осаму, без прошлого и без будущего — пытается прочной хирургической нитью пришить чужую рубашку к своей коже.
@темы: творчество Ло, bsd